OperettaLand (operettaland) wrote,
OperettaLand
operettaland

Category:

«А музы не молчали»

Сегодня наш рассказ об удивительном питерском актере Анатолии Королькевиче. Все помнят его по фильму «Мистер Икс», в котором он ярко и талантливо сыграл барона де Кревельяка.



Для начала краткое знакомство с биорафией актера.

Родился 3 (16) января 1901 г. В 1922 г. окончил Владивостокскую театральную студию под руководством Т.М.Петина. Работал в театрах разных городов страны. В 1929-1960 гг. – актерЛенинградскоготеатрамузыкальнойкомедии. Анатолий Королькевич начинал свою творческую жизнь во Владивостоке. Его близость к морю, флоту, морским профессиям позволила создать несколько ярких ролей в спектаклях довоенных и военных лет, и самой знаменитой работой стала постановка «Раскинулось море широко» Вс.Вишневского. Роль Яшкиодессита сделала Королькевича настоящим кумиром.

Во время войны актер дал несколько сотен концертов как в блокадном Ленинграде, так и за его пределами. Вместе с Гликерией Богдановой-Чесноковой они стали легендами города, их имена вписаны золотыми буквами в историю Блокады. За боевые заслуги оба были награждены Орденом Красной звезды.

Начинал Королькевич в амплуа простака, затем все больше выступал как комик. Он в совершенстве владел эксцентрикой, буффонадой и искусством тонкой, «английской» иронии. В Ленинградском театре музыкальной комедии Анатолий Викентьевич создал целую галерею забавных образов, однако интриги и нелюбовь руководства сыграли отрицательную роль в его судьбе. Долгие годы Королькевичу не давали почетного звания, а в начале 60-х актера вообще уволили из театра.

Королькевич много снимался. Среди фильмов с его участием: «Первая любовь» (поэт), «Концерт Бетховена» (дирижер), «Музыкальная история» (Панков), «Антон Иванович сердится» (Скворешников), «Приключения Корзинкиной» (фокусник), «Небесный тихоход» (солдат с зубной болью), «Старик Хоттабыч» (администратор цирка), «Мистер Икс» (барон Гастон де Кревильяк), «В дни Октября» (куплетист Сергей Собольский), «Две жизни» (чиновник), «Хотите – верьте, хотите – нет» (дедушка), «Сегодня – новый аттракцион» (буфетчик), «Пять дней отдыха» (Фарри), «Небесные ласточки» (конферансье).

Мы можем судить о таланте актера не только по фильмам, в которых он снимался. Это редкий случай, когда артист оставил после себя литературное наследие: несколько пьес и книгу «...А музы не молчали», в которой он пишет о жизни в блокадном Ленинграде и, самое главное, о работе в осажденном городе театра музкомедии. Ведь если есть города-герои, то питерская музкомедия вполне заслуживает звания «театр-герой». Мы познакомим вас с некоторыми главами этой книги.

ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА

Варьете. Блестящее общество – фраки, бриллианты, декольте, шампанское, графы, князья, гризетки, музыка, веселье, смех, аплодисменты, герлс, вихрь цыганской пляски. Сирена!

Блестящий жуир, граф – Валя Свидерский – во фраке, в пожарной каске, с противогазом – на посту No5.

Княгиня – Ниночка Болдырева – в бриллиантах, декольте, с повязкой Красного Креста спешит в распоряжение гризетки Пельцер, на санпост.

Князь – Кедров – эвакуирует публику в бомбоубежище.

Барон – Янет – с лакеем – Виктором Смирновым – тащит пожарную кишку на пост No2.

На крыше, в подвале, в кочегарке – цыгане, баронессы, музыканты, графы, уборщицы, князья, рабочие, бароны – все на своих боевых постах.

Отбой.

Немного румян, пудра, улыбка и... «О-ля-ля! Так я создана! О-ля-ля! Пой, танцуй!»

Сирена! Все на своих боевых постах. Восьмой раз воздушная тревога. Запись в бортовом журнале: «Сегодня, 4 ноября 1941 года, спектакль «Сильва» в Ленинградском театре музыкальной комедии на ул.Ракова, 13, окончен не был»... Массированный налет продолжался всю ночь.

ТРАУР

В нашем театре на улице Ракова 13, случилось несчастье. Вечером 5 ноября 1941 года шел очередной спектакль. Воздушные тревоги следовали одна за другой. Спектакль прерывался. Зрителей эвакуировали. В театре бомбоубежища не было: здание легкой конструкции, мы его в шутку называли «спичечной коробкой». Бомбоубежище было под Филармонией. Зрители, выйдя на улицу, должны были под грохот зениток и падающих бомб пробежать сто-сто двадцать метров в подвал Филармонии, а так как тревог во время спектакля было много, по пять-шесть за вечер, многие зрители туда не шли, а становились в подворотню шестиэтажного дома, рядом с театром...

И в этот шестиэтажный дом попала бомба!

Многие наши зрители пострадали. В театре рухнул «грот» и треснула стена...

Но спектакли продолжались.

Встал вопрос – как быть с бомбоубежищем для зрителей? Начали подыскивать подходящее театральное помещение.
Все театры Ленинграда были эвакуированы. Остался только один наш, в полном составе: труппа, хор, балет, оркестр, подсобные мастерские и т.д. Комиссия остановилась на здании Академического театра драмы имени Пушкина. Там архитектор Росси в свое время построил солидное «бомбоубежище».

Городские власти дали приказ: перевести Театр музыкальной комедии в помещение театра имени Пушкина. Вот тут-то и началось...

Дело в том, что после эвакуации Пушкинского театра в Новосибирск здесь, в Ленинграде, осталась небольшая группа работников театра, среди них были народная артистка СССР Вера Аркадьевна МичуринаСамойлова, народный артист СССР Горин-Горяйнов и некоторые другие. До нашего прихода в театре сложился свой распорядок жизни. Оставшиеся устроили в помещении театра что-то вроде общежития; кроме того, в театре был электрический свет, и в уборных стояли нагревательные приборы. И, самое главное, – надежное бомбоубежище... Начальником бомбоубежища была актриса Ж. Она ходила в костюме медицинской сестры 1914-1917 годов. Вся в черном, на лбу – маленький красный крест. Ее так и звали: «мать игуменья». В ее подчинении были какие-то девицы в кокетливых «монашеских» костюмах тоже с красными крестами.



Места в бомбоубежище строго распределены по рангам. Под крепчайшими сводами были кресла-троны народных. В проходах, под колоннами – стулья заслуженных. Дальше – табуреты и скамейки для всех других работников Александринки. А уж где-то там – стоячие места для «прочих».

Пришли мы. Вежливо, осторожно, учитывая сложившиеся условия, но достаточно твердо стали демократизировать бомбоубежище. Убрали троны, стулья и табуреты, так как они занимали много места. Поставили где только можно скамейки. Места стали, так сказать, ненумерованными. Пришлось освободить артистические уборные. Остро нуждающимся предложили подняться на пятый и шестой этажи. Короче говоря, уплотнили.

И посыпались письма, делегации, телеграммы во все инстанции. Первая подпись была Веры Аркадьевны Мичуриной-Самойловой. (Ее, извините меня, «накачивали», или, как это говориться, «поднакачивали»!) Она говорила: «Что это такое? В театре, на сцене которого творили, «священнодействовали» Варламов, Давыдов, Савина, Комиссаржевская, лучшие артисты России, – и вдруг... тру-ляля! оперетка! Это кощунство!»



Почувствовав свое бессилие, она демонстративно ушла из театра и... надела траур! Некоторые последовали за ней. Горин-Горяйнов держал нейтралитет. Он продолжал жить в театре в своей уборной. Летом же выезжал «на дачу» – на острова, к ветеранам сцены. Наступил сорок третий год... Наши войска победоносно вступили на Украину, и в честь этого знаменательного события в театре поставили «Сорочинскую ярмарку» Рябова. Художником спектакля был Жора Кузнецов, до войны – молодой актер Пушкинского театра. В день эвакуации жена у него была в родильном доме, и он остался.

Наш театр охотно взял к себе Кузнецова и его жену. Кузнецова сразу же нагрузили, он играл разнохарактерные роли, кстати, очень хорошо играл Грициана в «Свадьбе в Малиновке». Жена работала в медпункте.

У Жоры был незаурядный талант художника-декоратора. Спектакль «Сорочинская ярмарка» поручили оформлять ему. В очень трудных условиях, без необходимых материалов Кузнецов очень хорошо оформил спектакль.

Жора был любимцем Веры Аркадьевны. Она ему прощала, что из-за ребенка он работал в «этой татарской орде» – у нас, значит. Большого труда стоило Жоре уговорить Веру Аркадьевну прийти в театр на его дебют как художника.

И вот Вера Аркадьевна нарушает свой обет и после долгого перерыва идет в свой театр, в свой дом, в котором династия Самойловых высоко несла знамя русского искусства. Ей, последней из могикан, благодарный советский народ присвоил звание народной артистки.

И она увидела зрителей – солдат, рабочих, девушек из МПВО – защитников города Ленина.

Взвился занавес. И что же? На сцене не «тру-ля-ля», а настоящий спектакль, искрящийся весельем! Она увидела гоголевскую «Сорочинскую ярмарку». Она увидела актеров, игравших правду, и как игравших! Она увидела украинские пляски – жизнерадостные, зажигательные, стремительные... Она, как истинный большой художник, почувствовала всем своим существом, всем нутром, то дыхание, те нити, которыми были связаны зрительный зал и сцена. Она была потрясена...

А после блестящего бравурного второго акта она пошла на сцену. Там были все участники спектакля, там была празднично возбужденная премьерная атмосфера – все друг друга поздравляли, обнимались.

И вдруг все остановилось. Увидели входившую Веру Аркадьевну. Она шла, как королева. Прекрасная, торжественная, она вышла на середину сцены, сняла с себя траур и сказала: «Товарищи! Дорогие мои друзья! Простите меня!»... и стала опускаться на колени. К ней подбежали, подхватили ее под руки, стали целовать, благодарить. Многие женщины плакали, восхищаясь ее мужеством и благородством.

В дальнейшем Вера Аркадьевна стала нашим самым большим другом.

ХРАНИТЕЛЬНИЦА ПЕТЕРГОФСКИХ ФОНТАНОВ

Весна сорок шестого года... Прошел первый мирный год. Вся страна строилась, залечивала раны. Мы, актеры, часто собирались в помещении Госэстрады. Радостно встречали вновь прибывших: расспросы, восклицания, шум, говор, смех...

И вот однажды обращается ко мне составитель концертов Мария Ильинична:

– Завтра открытие петергофских фонтанов, вы свободны?
– Свободен.
– Так вот, примите концерт. Явка в десять часов на балтийском вокзале.
– Добро!

И вдруг вижу: из-за стола поднимается женщина средних лет, стройная, гладко причесанная, в строгом темносинем платье. На бледном лице какие-то скорбные морщинки. В больших карих глазах – необыкновенная доброта. Она подходит ко мне, протягивает руку и говорит:

– Разрешите мне пожать вашу руку. Вы мне спасли жизнь.

Я растерялся и в недоумении уставился на нее.

– Я понимаю ваше недоумение, – с улыбкой сказала она. – Однако все это так. Вы мне спасли жизнь. Я вам сейчас все расскажу...

Наступила тишина. Все заинтересованно притихли.

Она села на стул и начала свой рассказ. Неторопливо, иногда с большими паузами. Ей, видимо, больно было будоражить еще незажившие раны...

– Я научный сотрудник, хранитель петергофских фонтанов. Живу на Васильевском острове.

В страшную зиму 1941/42 года я потеряла брата, отца и мать. А потом получила извещение о смерти мужа. Он погиб на фронте, защищая наш город.

Я осталась одна... Одна во всем доме. Одна во всем городе, без родных, без друзей, – кто эвакуировался, кто погиб, кто умер. Без работы – фонтаны были у немцев.

Я жила, вернее автоматически существовала, а кругом падали бомбы, свистели снаряды, кругом была смерть, и я ждала, когда же придет и мой конец.

И вот однажды вечером я услышала энергичный стук в дверь. Я взяла лучину и пошла по длинному коридору. Дверь грохотала. Я безбоязненно открыла, так как злоумышленников в городе не было. На пороге стоял огромный мужчина в военной форме. Он назвал мою фамилию. Я проводила его в свою комнатку.

Я жила в самой маленькой комнатке, – легче было отапливать, а зима была, вы сами знаете, очень лютая. Мой новый знакомый сразу же разделся и начал хозяйничать: наколол дров, растопил «буржуйку», взял ведра, сходил за снегом. Потом он попросил скатерть, расстелил ее на столе. Развязал вещевой мешок, вынул оттуда консервы, хлеб, масло, сахар. Налущил лучины, и пока закипал чайник, он мне поведал о большой дружбе с моим мужем.

Они условились, что если что случиться с кем-нибудь из них, то оставшийся в живых должен навестить семью друга. Он рассказал, что последние слова мужа были обо мне...

Она не стыдилась своих слез, а так рукой бережно их смахивала. Я смотрел на нее и у меня подкатывал комок к горлу. Она краем губ улыбнулась, взяла себя в руки и продолжала свой рассказ.

– Друг моего мужа заставил меня поесть. А потом вдруг совершенно неожиданно сказал: «Ну, а сейчас мы с вами пойдем в театр».

Я была ошеломлена. Куда? В театр? В какой театр? Разве в городе, который абсолютно мертв, есть театр? И какие сумасшедшие актеры могут еще играть? Но он приказал мне, буквально приказал умыться и одеться. Я как-то растерялась и не нашла в себе силы противиться этому приказу. Я умылась, надела платье, которое давнодавно не надевала. И мы вышли.

Пошли пешком. Трамвай не ходил. Перешли Неву по льду, и, только вступили на площадь Труда, начался обстрел. Сидя в щели, я проклинала себя за бесхарактерность. Зачем я согласилась идти в какой-то дурацкий театр? Кто ходит в такое время в театр? Ведь мы будем сидеть одни, и я не буду знать, куда мне деваться от стыда. Люди кругом мрут, а я буду сидеть в театре и смотреть каких-то ненормальных, одержимых актеров, которым делать, вероятно, нечего. А мой спутник? Он – понятно, он с передовой, с фронта, ему хочется чего-то нового, необычного, вот он и выдумал этот... театр. Что же делать? Отказаться? Сейчас же категорически заявить, что я дальше не иду? Ну а как же он? Он будет огорчен. Им там, на фронте, еще тяжелее, чем нам. О, Боже!

Обстрел прекратился, и он потащил меня дальше. Я шла, как на казнь. Спутник, казалось, не замечал моего настроения. Было уже очень темно, и мы торопились, чтобы не опоздать к началу спектакля. А в голове одна мысль: мы будем одни... В большом зале одни!

И вот наконец Пушкинский театр.

Вдруг от стены отделилась какая-то тень и зашептала: «У вас нет лишнего билетика? Пожалуйста! У меня есть кусочек хлеба. Пожалуйста!»

У меня мурашки по спине забегали. Что? Хлеб – за билет в театр? Я ничего не понимала...

Не раздеваясь, мы прошли в партер зрительного зала. Все люстры и светильники горели. Театр был полон, почти все зрители в военной форме. Появился дирижер в шубе. Взмахнул палочкой, и полились звуки увертюры. Зал притих.

Александринка! Давно ли мы с мужем, счастливые, полные жизни, сидели здесь, в этом зале. У нас вся жизнь была впереди... Я кусала губы, чтобы не разрыдаться. Проплакала почти весь акт. Я ничего не видела, что происходило на сцене. Мой спутник был чуткий человек, он понимал мое состояние и не тревожил меня.

А на сцене, как в тумане, шла своя жизнь. Уходили, приходили, мелькали, двигались, танцевали, и вдруг весь зал бурно зааплодировал. Это вышли вы. Вы что-то говорили. Зал отвечал вам смехом. К концу сцены я поймала себя на том, что участвую в тех же событиях, в которых участвуете вы...

Должна вам сказать, что в мирное время мы не любили ваш театр. Вернее, мы просто его не знали. Вы меня извините, вам это, вероятно, неприятно слушать. Но это было тогда. Сейчас я его люблю, я горжусь нашим героическим театром.

Я помню, что второй и третий акты я уже смотрела понастоящему и смеялась вместе со всеми. А по дороге домой мы снова переживали все перипетии спектакля, вспоминали ваши сменные реплики. И дорога показалась мне не такой уж длинной.

Когда мой спутник, проводив меня, распрощался, я оглядела свою комнатушку. Она была такая грязная, запущенная. Я решила немедленно прибрать ее. За уборкой стала рассуждать: «Ну, моих фонтанов нет. Они у немцев. Но мое управление-то есть? Вероятно, есть! Наконец, я могу быть полезной в госпитале. Надо сопротивляться, работать! Как все ленинградцы».

И я начала работать почтальоном. Я ходила по домам, разносила письма и одновременно искала таких же, как я, одиноких женщин. Я уговаривала их, а порой просто заставляла идти в театр.

Люди одевались в свои лучшие платья, мылись. А потом, возвращаясь к себе домой, прибирали свои жилища. Они возвращались к жизни! Если бы вы знали, скольким людям вы возвратили жизнь!

Спасибо вам. И вот завтра будет открытие петергофских фонтанов. Я приглашаю всех вас!


Tags: Королькевич, журнал
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments